Электронная библиотека Веда
Цели библиотеки
Скачать бесплатно
Доставка литературы
Доставка диссертаций
Размещение литературы
Контактные данные
Я ищу:
Библиотечный каталог российских и украинских диссертаций

Вы находитесь:
Диссертационные работы России
Филологические науки
Русский язык

Диссертационная работа:

Золтан Андраш. Западнорусско-великорусские языковые контакты в области лексики в XV в. (к вопросу о западной традиции в деловой письменности Московской Руси) : диссертация ... кандидата филологических наук : 10.02.01. - Москва, 1984. - 209 c. : ил. РГБ ОД,

смотреть содержание
смотреть введение
Содержание к работе:

ВВЕДЕНИЕ

1. Роль межславянских языковых контактов в развитии словар
ного состава славянских языков.

I.I. Актуальность изучения западнорусских заимствований в великорусском деловом языке ХУ в.

  1. Общие традиции деловой письменности у восточных славян. Вопрос о происхождении формуляра древнерусских грамот.

  2. Становление двух восточнославянских деловых языков на протяжении ХІУ-ХУ вв.: западнорусского и великорусского.

3.1. Процесс формирования административного языка Великого
княжества Литовского.

3.1.I. Особенности деловой письменности Молдавии.

3.2. Характеристика административного языка Московского
государства.

ГЛАВА I

ЗАПАДНОРУССКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ТИТУЛЕ МОСКОВСКИХ ВЕЛИКИХ КЗЯЗЕЙ

  1. Взаимодействие двух "русских" деловых языков в ХУ в.

  2. К предыстории слова государь в русском языке: происхождение титула господарь московских великих князей ХУ в.

  1. К истории слова государство ^господаръство.

  2. Вопрос о времени перехода господарь ^> государь и производных.

3. Происхождение элемента титула отчичь и дідичь

ГЛАВА Л

ЗАПАДНОРУССКАЯ ЛЕКСИКА В ПАМЯТНИКАХ МОСКОВСКОЙ ЦЕРКОВНОЙ

ДИПЛОМАТИИ 30-60-х гг. ХУ в.

1. Произведения о Флорентийском соборе 1438-1439 гг.

  1. "Хождение на Флорентийский собор" неизвестного суздальца.

  2. "Повесть о восьмом соборе" суздальского иеромонаха Симеона.

  3. "Слово избрано..." и летописная редакция "Повести".

2. Документы канцелярии митрополита Ионы I448-I46I гг.

ГЛАВА Ш

ЗАПАДНОРУСИШЫ В ДОКУМЕНТАХ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДИПЛОМАТИИ И В

АКТАХ ВНУТРЕННЕГО УПРАВЛЕНИЯ В 40-70-х гг. ХУ в.

  1. Возможность влияния митрополичьей канцелярии на великокняжескую в середине ХУ в.

  2. Западнорусская лексика в летописных известиях о дипломатических сношениях Московского государства с зарубежными странами.

  1. Известия о русско-итальянских сношениях по случаю брака Ивана Ш с Софьей Палеолог.

  2. Известия о взятии Константинополя турками.

ЗАКЛШЕНИЕ БИБЛИОГРАФИЯ УКАЗАТЕЛЬ СЛОВ

Введение к работе:

1. Наблюдаемое и в наши дни, и в более ранние эпохи значительное сходство лексики славянских языков обусловлено, как известно, только отчасти их генетическим родством, в значительной же степени сформирование общего лексического фонда славянских языков обязано активному культурному взаимодействию этих языков, не прекратившемуся после распада нраславян-ского единства и прослеживаемому в разных направлениях и с разной интенсивностью по всей письменной истории славянских языков. Известен огромный вклад старославянского языка в развитие южно- и восточнославянских языков, а также чешского; чешский литературный язык сыграл выдающуюся роль в формировании польского литературного языка в ХУ-ХУЇЇ вв., а этот язык в значительной степени повлиял на формирование русского литературного языка нового времени во второй половине ХУЛ -начале ХУШ в. Русский литературный язык, в свою очередь, стал источником многочисленных заимствований для новоболгарского и новосербского литературных языков в ХУШ-ХІХ вв. и играл и продолжает играть важную роль в развитии новых украинского и белорусского литературных языков (см.: Трубецкой 1927, 59-8о, Булаховский 1951).

Взаимодействие близкородственных славянских языков на междиалектном уровне по некоторым линиям их соприкосновения было довольно рано прервано вследствие вторжения венгров в Дунайский бассейн (ЕС в.) и тюркоязычных кочевых народов в Причерноморье, а в результате консолидации раннефеодальных славянских государств было ограничено и внутри двух больших ареалов с преобладавшим славянским населением (Балканский полуостров и Восточноевропейская равнина). Этими факторами

культурное взаимодействие не было прервано, а наоборот, во многих случаях даже стимулировалось. В результате культурного взаимодействия могли стать "общеславянскими" (т.е. иметь общеславянское распространение) слова, возникшие в одном определенном славянском языке намного позже распада праславянского единства. Исследование межславянских заимствований поэтому может внести иногда существенные коррективы в этимологии, установленные на основе формальных совпадений и тем самым уточнить данные о первоначальном распространении того или другого слова, отделяя праславянокий лексический фонд от вторичных культурных наслоений. При внушительных достижениях в области реконструкции праславянского лексического фонда, отраженных в наиболее систематизированном виде в издаваемых в Москве и Кракове праславянских словарях (ЭССЯ, СЦрасл) иногда "исследователи забывают о том, что процессы диффузии слов играют не менее важную роль в истории языков, чем процессы преемственности слов из праязыка" (Шенкер 1983, 261).

Изучение истории межславянской миграции отдельных слов и лексических значений имеет первостепенное значение также для этимологии неславянских языков, контактировавших в разные эпохи с разными славянскими языками одновременно, как например, венгерский язык (ср. Золтан 1979).

Л Л. Настоящая работа посвящена малоизученному до сих пор вопросу о взаимодействии двух восточнославянских деловых языков - западнорусского и великорусского - в области лексики. Этот вопрос ставился до сих пор обычно в рамках польско-русских языковых контактов, в которых западнорусский язык рассматривался прежде всего как язык-посредник, передатчик

полонизмов в русский язык (Кохман 1967, 7» ЗУ, 15-21; 1975, 22-27; Собик 1969, 163-167). Такой подход был понятен при недостаточной разработанности сравнительно-исторической лексикологии восточнославянских языков и при постановке вопроса с точки зрения языка дакщего, но едва ли оправдан с точки зрения заимствующего языка, для истории которого важно в первую очередь установление непосредственного источника заимствования, и лишь после его определения возникает вопрос о происхождении слова в языке-передатчике. Критически рассматривая результаты исследований по полонизмам в русском языке и сопоставляя данные памятников русского языка с показаниями западнорусских памятников, мы неизбежно приходим к выводу, что на протяжении 5У-2УІ вв. русским языком в преобладанием большинстве случаев были заимствованы только те полонизмы, которые до появления их в великорусских памятниках были уже прочно усвоены западнорусским языком, и что наряду с полонизмами в тот же самый период вошли в русский язык также собственно западнорусские {украинские и/или белорусские) слова (ср. Золтан 1983, 342-343). Поэтому, хотя большинство лексических элементов, вошедших в русский язык в рассматриваемую эпоху из западнорусского, и является по происхождению полонизмами, нам представляется целесообразным поставить наше исследование в план языкового взаимодействия в самом восточнославянском ареале.

Наша работа призвана заполнить известный пробел в исследованиях по западным элементам русского языка допетровской эпохи, развертывавшихся особенно начиная с конца 1950-ых годов. Исследователи (Тамань I960, Тамань 1961, Кохман 1967, Кохман І-ЗУ, Кохман 1975; Собик 1969) интересовались в первую очередь полонизмами, проникшими в разные виды русской

письменности, в том числе и в памятники делового языка, а также словами чешского (Мельников 1967; Кохман 1970; Кох-ман 1974), латинского и романского (Лиминг 1976), немецкого (Гарцинер 1965) происхождения, проникшими в русский язык через посредотво польского языка, или вообще западноевропейской лексикой, заимствованной русским языком до Петровского времени (Фогараши 1958) или включая и 2УШ в. (Хюттль-Ворт 1963).

Оживление в этой области исследований было вызвано -кроме всеобщего развития изучения межславянских языковых контактов - несомненно и выходом в свет "Этимологического словаря русского языка" М.Фасмера (Фасмер І-Ш, $асмер-Тр. І-ІУ). Дело в том, что из-за отсутствия более современных специальных исследований по заимствованиям русского языка из западноевропейских языков, в том числе и польского, М.Фасмеру пришлось пользоваться устаревшими уже во многом работами (Христиани 1906, Смирнов 1910), вслед за которыми в науке на долгое время укрепилось мнение, будто в русском языке допетровской эпохи было мало заимствований из западноевропейских языков, хотя, как подчеркивал еще в начале XX в. А.И.Соболевский, "всякое специальное исследование - по истории ли литературы, по истории ли быта, по истории ли языка, или даже по истории искусства, имевшего в то время ХУ-ХУП вв. - А.3.7 по преимуществу церковный характер, - дает в результате длинный ряд крупных и мелких данных, указывающих на тесные связи Москвы с западом Европы задолго до Петра" (Соболевский 1903а, 38-39). Упомянутый недостаток этимологического словаря М.Фасмера, находящийся в поразительном противоречии с его несомненно большими достоинствами в дру-

гих отношениях, послужил толчком к более доскональному изучению той части русской лексики, которая была заимствована из западноевропейских языков до ШІ в. Что же касается полонизмов, то некоторые из указанных специальных исследований по этому вопросу (особенно Собик 1969, частично также Тамань I960 и 1961, Кохман 1967) грешат отсутствием строгого разграничения фактов западнорусского и великорусского языков, в результате чего к "полонизмам" в русском языке причисляются иногда и слова, засвидетельствованные лишь в западной письменности (ср. КипарскиЙ Ш, 98-99; Речек 1961, 153; Золтан 1977а, 194). При этом сам В.КипарскнЙ обвиняет в этом М.Фасмера, который включил в свой словарь каждое слово, засвидетельствованное в словарях И.И.Срезневского и В.И.Даля, и таким образом в "Этимологическом словаре русского языка" приводится большое количество слов, фактически относящихся к словарю белорусского и/или украинского языков (КипарскиЙ Ш, 99). Таким образом и такое несомненное достоинство словаря М.Фаеме-ра, что он в известной степени заменял отсутствовавшие до последнего времени этимологические словари белорусского и украинского языков, признается фактором, препятствовавшим развитию исследований в области западнорусско-великорусских языковых контактов. Вместе с тем, этот недостаток словаря М.Фасмера был обусловлен и объективными причинами, в первую очередь, недостаточной разработанностью исторической лексикологии и лексикографии ураинского и белорусского языков. К настоящему времени многое уже изменилось: вышли или выходят новые исторические словари всех трех восточнославянских языков (СРЯ, ССУМ, КУШ). Нам кажется, что в современных условиях и этот недостаток словаря М.Фасмера должен стимулировать исследования по украинско-белорусско-руоским языковым контактам (ср. Шенкер

1983, 256).

Б связи с этим необходимо подчеркнуть, что упомянутые работы по польско-русским языковым контактам, особенно многочисленные трудн польского слависта С.Кохмана Сем. библиографию), содержащие прочно обоснованные оригинальные этимологии целого ряда русских слов, заимствованных, в конечном итоге, из западнославянских языков (из польского или - посредством польского - из чешского), создали ту необходимую научную базу, без которой наше исследование было бы немыслимым. Если заимствование русским языком допетровского времени слов романо-германского происхождения уже по культурно-историческим соображениям предполагает учет возможности чешско-польско-заладно-русского посредничества, то выявление слов, проникших в русский язык таким же путем, но состоящих из одних славянских морфем, требует весьма сложной доказательной процедуры; приходится считаться с возможностью преемственности из праязыка, с одной стороны, и с возможностью параллельного образования слов из тех же морфем и с тем же значением - с другой. Поэтому в исследовании межславянской миграции слов и лексических значений - наряду с принципами этимологизирования заимствованных слов вообще - получает большое значение контекст ранних употреблений дан -ного слова в принимающем языке. Не преувеличивая значение первой фиксации какого-нибудь слова в памятниках письменности (в результате дальнейших разысканий каждая "первая" фиксация может оказаться отнюдь не самой ранней), можно с уверенностью сказать, что если какое-то русское слово появляется в великорусской письменности в контекстах, относящихся к Западной Руси, а в западнорусской письменности это же слово имеет большую традицию употребления или

оно в самом западнорусском является заимствованием из польского (а в польском, как правило, из чешского), то необходимо признать, что данное слово в великорусском заимствовано из западнорусского, несмотря на то, что в новейшее время слово могло стать "общеславянским", поскольку впоследствии оно - уже как русизм - могло заимствоваться и южнославянскими языками.

Поэтому в нашем исследовании большое внимание уделяется контекстам ранних употреблений тех слов, о которых предполагается, что в великорусский язык они были заимствованы из западнорусского; в ряде случаев именно контекст ранних фиксаций обратил наше внимание на неисконность того или иного слова в великорусском. "Малая выразительность признаков заимствования из одного языка в близко родственный же язык" (Булахов-ский 1951, 37) составляет специфическую трудность исследования межславянских заимствований, которая при отсутствии собственно лингвистических критериев может быть устранена лишь путем привлечения свидетельств культурно-исторического характера. Поэтому прежде чем приступить к показу языкового влияния западнорусского делового языка на великорусский, наряду с историко-линтвистическими факторами, необходимо осветить также некоторые основные вопросы, связанные с культурными традициями деловой письменности, т.е. вопросы, принадлежащие к области древнерусской дипломатики.

2. Язык древнерусских грамот, отразивший живую восточнославянскую речь, проявляет большое разнообразие по отдельным областям восточнославянской языковой территории (ср. Соболевский 1980, 39). Б то же самое время документы, написанные в самых разных областях, обнаруживают поразительное сходство в

- II -

формуляре, что позволяет возвести их к общей традиции составления деловых документов, установившейся, по-видимому, еще в киевский период. Это в первую очередь - характерный зачин древнерусских грамот: се азъ (позднее также язь, _я), а се азъ (язъ, я) с предшествующей инвокациеЙ (въ им А ицА и сна и стго дха) или без нее. Эта формула вместе с часто встречаемой в ранних документах формулой санкции (ср., напр., в МстиславовоЙ грамоте ок. 1130 г.: даже кто запъртить Г.. J тоу дань f..J, да соудить Іемоу бг въ днь пришьствиїа своего), несомненно, церковнославянская. Зачин се азъ (с вариантами) в ХЦ-ХІУ вв. характеризует жалованные и духовные грамоты, и, реже, также другие виды документов, из самых разных областей древней Руси. Мы его находим в Киеве (Мстиславо-ва грамота ок. ИЗО г., Обн.-Барх. I, 33), в Новгороде (берестяные грамоты № 450, ХП в., Арциховский- и Янин 1978, 51; J 138, ХШ в., Арциховский и Борковский 1958, II и др., Договорная грамота Александра Ярославовича Невского и новгородцев с немцами 1262-1263 г., Обн.-Барх. I, 51; Духовная новгородца Климента до 1270 г., там же, 55), на Волыни (ср. грамоты Владимира Васильковича 1287 г. и Мстислава Даниловича 1289 г., включенные в Галипко-Волннскую летопись, НОРД її, 903-904 и 932) и в Москве (Духовная Ивана Калиты 1327-1328 гг., Обн.-Барх. I, 89), в Смоленске (Грамота князя Федора Ростиславовича 1284 г., Смол. гр. 62; Подтвердительная грамота князя Ивана Александровича 1-й половины НУ в., Смол. гр. 69) и в Полоцке (Вкладная грамота князя Онофрия 1399 г., Хрэст. I, 52).

Происхождение начальной формулы древнерусских грамот не выяснено, хотя изучение элементов формуляра как самых устойчивых элементов языка грамот могло бы пролить свет на начальный этап становления канцелярского дела в Киевской Руси. Наб-

людаемую с ХП в. языковую практику при составлении документов - основной текст пишется на русском языке, а элементы формуляра на церковнославянском - можно было бы интерпретировать как отражение более позднего этапа развития, которому предшествовал период, когда языком княжеской канцелярии был церковнославянский, как это предполагал Л.П.Якубинский для X в. (Якубинский 1953, 89), а церковнославянский язык был вытеснен из языка грамот (при сохранении традиционных формул) в связи с возникновением церковнославянско-русской диглоссии после официального крещения Руси в 988 году, когда церковнославянский язык начал связываться исключительно с христианской культурой (ср. Успенский 1983, 12). Однако нет достаточного материала для предположения о существовании княжеской канцелярской традиции в области внутреннего управления в X в.; договоры с греками, сохранившиеся в составе Повести временных лет, свидетельствуют лишь о наличии письменной традиции в области дипломатических сношений. Языком переговоров с греками мог быть и греческий. По наблюдениям С.Микуцкого, те части текстов договоров с греками, в которых излагается точка зрения русской стороны, т.е. в которых можно видеть отражение позиции русских послов, сформулированной ими самими, обнаруживают формулы, не характерные для византийской царской канцелярии, но имеющие параллели в греческих частных актах своего времени (Микуцкий 1953, 19). На распространение знания греческого языка в окружении киевских князей в X в. указывает описанный Константином Багрянородным факт, что в сопровождении Ольги приехали в Константинополь из Руси три переводчика (там же, 22). Характерный зачин и повествование от первого лица ед. ч. древнерусских грамот не имеет аналогий ни с византийскими царскими грамотами, в кото-

- ІЗ -

рых употреблялась конструкция и faceUtt*. лоу ни с находящимися в прямой зависимости от них южнославянскими грамотами, в которых калькировалась эта греческая конструкция (господство ми, кралевство ми, царство ми), ни с западными, латинскими грамотами, в которых употреблялось множественное величие ("pluralis raaiestatis11)- Н.Н.ДурНОВО было высказано предположение о том, что "для русских княжеских канцелярии домонгольской эпохи образцом мог быть язык болгарских царских канцелярий, и они переняли оттуда формулу начала княжеских грамот "Се азъ" с болгарскими личными местоимениями 1 sg." (Дурново 1969, 94-95; ср. также Улуханов 1972, 98, Успенский 1983, 54, примеч. 2). Однако это предположение остается недоказуемой гипотезой, поскольку болгарских грамот с такой формулой не сохранилось, из эпохи первого болгарского царства вообще не сохранилось никаких болгарских грамот, а в грамотах болгарских царей второго болгарского царства эта формула не встречается (см. Ильинский I9II); она отсутствует и в древних сербских грамотах (см. Ыиклошич 1958). В то же самое время поразительное сходство с формуляром древнерусских грамот обнаруживает единственная греческая грамота венгерского короля Стефана І (997-1038), датируемая 1002 г., которая сохранилась в списке П09 г. (современное издание, а также факсимильное воспроизведение текста см. Мол-нар и Шимон 1977, 10-14): f 'Fy oyoji*7~i гот? зпхтуоб^ к<хї

J~OV VIOV JCoti JToTT oC-p/oV ~Уу/41ХГ06' VTJJojlfptІ. ??~A>
'
' r ' f ' *

Как установлено венгерскими византистами (Цебе 1916; Дарко 1917), этот формуляр не имеет ничего общего с византийской царской канцелярией, но вполне обычен в Византии и в сфере влияния византийской культуры в грамотах частных

лиц. Таких грамот сохранилось относительно немного (Дельгер 1956, 340), но они достаточно убедительно свидетельствуют о том, что данный формуляр, представленный упомянутой грамотой Стефана I, и ставший повсеместным в древней Руси, восходит к византийскому частному акту (аналогичные греческие грамоты см. ( напр., Миклошич и Мюллер ІУ/І, № 39, 1247 г., с. 95, В 50, ХШ в., с. 97; № 51, 1281 г., с. 98; Jfc 139, ХШ в., с. 225; J6 170, ХШ в., с. 266 и др.; Дельгер 1948, № НО, 1286 г., с. 299). В языковом отношении характерно, что грамоты частных лиц писались в основном на народном греческом языке с сохранением некоторых книжных оборотов формуляра. Языковое оформление древнерусских грамот полностью соответствует оформлению византийских частных актов, при этом в древнерусских документах элементы формуляра приобретают церковноолавянскую форму в соответствии с элементами формуляра византийских частных актов, сохранивших в своем составе традиционные книжные элементы. Таким образом, мы приходим к выводу, что появление древнерусского народного языка в грамотах находится в прямой зависимости от языковой ситуации в Византии, т.е. языковая ситуация в Киевской Руси и в этом отношении калькирует византийскую диглоссию (ср. Исаченко 1980, 78-80).

Возведение формуляра древнерусских грамот к византийской частной грамоте делает излишним упомянутое непроверяемое предположение о заимствовании начальной формулы из древне-болгарской канцелярской практики, так как церковнославянские элементы в формуляр древнерусских грамот могли проникнуть уже и на территории Руси в результате осознания функционального параллелизма церковнославянского и греческого (книжного) языков (ср. Успенский 1983, 16-23); форма личного местоимения

аэъ была достаточно распространена в русском церковнославянском языке XI в., она употреблялась не только в канонических текстах, но и в записях русских писцов, ср., напр., в приписке дьякона Григория к Остромировому евангелию 1056-1057 гг.: Азъ Григории ди3гако(н)(0бн. - Барх. I, 15), в приписках к Новгородским служебным минеям 1095-1097 гг.: Азъ грІягьнни рабъ бжии недостойный дъмъка /".. .7 азъ бо семь грЬпънъ невІжа (там же, 30), в записях Мстиславова евангелия конца XI - начала ХП вв.: азъ бо грїяїньнни рабъ алекса... Азъ рабъ бжии... (л. 213 а), азъ же хоудыи наславъ (л. 213 б). (В тексте самого евангелия - правда, только в единственном случае - засвидетельствована и русская форма 1а: 1а изгоню бЬсы - л. 83 а, Мет. ев. 289 и 123; ср. Дурново 1924, 257). Сочетание се азъ часто встречается в евангельских текстах, в том числе и некоторых очень часто цитируемых, как напр., Мт. ХХУШ, 20: и се азъ съ вами Іеомь въ всА дни, до съконьчани!а віжоу. (Мет. ев. л. 163 в, с. 219). Таким образом, эта формула вполне могла быть создана как русско-церковнославянский эквивалент соответствующей греческой формулы, и нет никакой необходимости предполагать при этом и само по себе сомнительное болгарское канцелярское посредство.

Можно полагать, что той языковой практике, которую мы можем проследить в древнерусских грамотах с ХП в., предшествовал период, когда в качестве актового языка на Руси пользовались и греческим языком. На такое положение вещей указывает тот факт, что почти на всех сохранившихся княжеских и митрополичьих печатях XI в. мы находим греческую надпись (см. Янин I, 14-59; ср. также греческую надпись на княжеской печати еще и в начале ХП в., Соловьев 1961). Греческая надпись на печатях митрополитов, почти исключительно греков по проис-

хождению, не вызывает удивления, но такая же практика на княжеских печатях служит доказательством того, что греческий язык был использован и в светском, государственном делопроизводстве. Если принять, что древнерусский административный язык к ХП в. исторически заменил греческий, с которым он в XI в. еще сосуществовал, то становится понятным наличие греческих калек внутри текста (вне формуляра), отмеченное А.В.Исаченко в Мстиславовой грамоте ок. ИЗО г. (Исаченко 1970; 1980, II5-II8) и В.М.Живовым в Уставе Ярослава (Живов 1984, 78-79). Как установил А.С.Львов, сам термин грамота был заимствован древнерусским языком изустно прямо из греческого, минуя вообще старославянское посредство (Львов 1966). Все эти факты убеждают нас в правоте взгляда, согласно которому книжная культура древней Руси восходит к византийской христианской культуре через южнославянское посредство, но образцы грамот были получены русскими прямо от греков (ср. Годинка 1891, 18); причины же своеобразия формуляра древнерусских грамот, как было указано выше, следует искать в том, что этот формуляр восходит к формуляру византийских частных актов, который на Руси распространился и в княжеском делопроизводстве.

В связи с этим возникает вопрос, почему именно формуляр частных актов получил общерусское распространение к Ш в. Можно думать, что в Киевской Руси, как и на других перифериях византийского мира - в Южной Италии, в Венгрии - образцы деловых документов насаждали книжники, не получившие специальной канцелярской выучки (ср. Моравчик 1938, 411), но имевшие некоторые навыки в составлении бытовых документов (жалованных, купчих, духовных грамот), и из-за отдаленности от царской канцелярии и редких сношений с ней на перифериях

именно этот формуляр лег в основу практики княжеских канцелярии. Таким образом, можно допустить, что в X-XI вв. в Киевской Руси не существовало другой княжеской канцелярской традиции, чем та, которая засвидетельствована, напр., в Мстиславовой грамоте ок. ИЗО г. Однако если считать, что тексты договоров с греками X в., сохранившиеся в составе Повести временных лет, восходят на самом деле к одновременным славянским спискам, то необходимо признать, что в"киевский период, даже до официального крещения Руси в 998 г., существовала и другая княжеская канцелярская традиция, пользовавшаяся - в соответствии с книжным греческим языком византийских царских грамот - русским книжным языком, т.е. церковнославянским, как это имело место, напр., в средневековой Сербии, где - в отличие от частных грамот - царские грамоты писались на церковнославянском языке. Если же считать, что сохранившиеся тексты договоров являются более поздними (XI в.) переводами с греческого, то употребление в них церковнославянского языка объясняется самим фактом перевода, поскольку в данный период "перевод с греческого с необходимостью предполагает применение церковнославянского языка" (Успенский 1983, 23). Существование отдельной княжеской канцелярской традиции в X-XI вв., отличной от отразившейся в первых сохранившихся грамотах ХП в., доказать невозможно ввиду отсутствия до ХЇЇ в. княжеских грамот, дошедших до нас в подлиннике. В Уставе Владимира, относимом большинством исследователей к началу или первой половине ХП в., но сохранившемся в списках начиная с ХГУ в., мы находим уже привычную формулу "Се азъ/язъ" с предшествующей инвокацией (см. Щапов 1976, 12-84); ту же самую формулу можно обнаружить и в списках Устава Ярослава (без инвокации), сохранившихся с ХУ в. (сгл. Ща-

гов 1976, 85-139). Таким образом, источники позволяют нам констатировать только то обстоятельство, что к ХП в. в древней Руси как в княжеском, так и в частном делопроизводстве распространился формуляр грамот, обнаруживающий типологическое и, по-видимому, также генетическое сходство с формуляром византийских частных грамот, и в эпоху феодальной раздробленности древняя Русь вошла уже с установившимися образцами деловых документов, которые несмотря на распад Киевского государства на ряд самостоятельных княжеств продолжали и в дальнейшем служить образцами как для княжеских канцелярий, так и при составлении частных актов.

Традицию составления грамот по определенным образцам поддерживала, несомненно, церковь, единственное общерусское учреждение в эпоху феодальной раздробленности. Надо полагать, что в ранний период (ХІ-ХІУ вв.) княжеские грамоты составлялись духовными лицами, как и в Западной Европе (ср. обзор у Каштанова, 1982). Во всяком случае, имеются известия о том, что княжеские печатники занимали высокие должности в церковной иерархии (напр. в ХШ в. митрополит Кирилл был ранее печатником Даниила Романовича Галицкого, а в ХЗУ в. нареченный митрополит Митяй ранее был печатником Дмитрия Донского, см. Щгекль 1966).

З» Довольно последовательно выдержанный церковнославянский формуляр в восточнославянских деловых документах ХП-ХІУ вв. при большом диалектном разнообразии самого языка этих грамот свидетельствует о продолжении в условиях феодальной раздробленности канцелярской традиции, сложившейся еще в киевский, период.

Язык грамот, как известно, лучше других памятников отражает диалектное членение восточнославянской языковой территории

перерастающее, особенно в ХШ-ХІУ вв., в формирование и консолидацию большинства характерных черт трех восточнославянских языков. Вследствие известных исторических обстоятельств развитие административного языка протекало, однако, не по линии русско-белорусско-украинской троичности, но в соответствии с объединением большинства восточнославянских земель в двух больших государственных образованиях - в Московском государстве и в Великом княжестве Литовском - к концу ХУ века привело к образованию двух восточнославянских государственных языков - великорусского (московского) и западнорусского (общего - в главных чертах - украинско-белорусского), не считая несколько особый (староукраинский в своей основе) язык молдавской канцелярии, функционировавший на периферии восточнославянской языковой территории в преимущественно неславянской среде.

3.1. В основу западнорусского делового языка лег галицко-волынский говор (Курашкевич 1934, 5-8; Станг 1935, 6-7; ср. также Курашкевич 1937, 57). Галицко-волынское княжество в ХШ - первой половине ХІУ в. развивалось в тесных экономических, политических и культурных контактах со своими западными соседями - Польшей и Венгрией. Как можно судить по грамотам ХП в. .включенным в Галицко-Волынскую летопись (см. выше, ссі)»и здесь продолжались традиции деловой письменности, унаследованные из киевского периода. Однако необходимость частого общения с западными соседями привала здесь к возникновению также латинской канцелярии при княжеском дворе, памятники которой сохранились с первой четверти ХІУ в. (Срезневский 1882, Ї73-І74; 177; 180; 185). К сожалению, не сохранилось ни одной подлинной галицко-волынской княжеской грамоты на русском языке из первой Головины ХІУ в. (часто встречаемые в

разных публикациях грамоты Льва Даниловича оказались позднейшими фальсификатами, см. Грушевский 1902, Шевелев 1979, 222), поэтому мы не можем непосредственно сравнить русские и латинские грамоты, вышедшие из одной и той же галицко-во-лынской канцелярии. Однако можно предположить, что уже в этот период сосуществование латинской и русской канцелярий не могло не отразиться на языке и на формуляре русских грамот, поскольку некоторые элементы латинской, польской, немецкой социальной терминологии, а также дипломатической фразеологии отмечаются уже в Галицко-Болынской летописи ХШ в. (см. Генсёрский 1961). После присоединения в 1349 г. Галиц-кой Руси к Польше (Волынь тогда еще была захвачена Литвой) русский язык становится одним из двух (наряду с латинским) языков польской королевской канцелярии при Казимире Ш, так как согласно существовавшей между Польшей и Венгрией договоренности Галицкая Русь, на которую претендовала и Венгрия, должна была управляться отдельно (см. Пашкевич 1924, 6-7). Таким образом, Галицкая Русь оказалась под властью польского короля, но пока не в составе Польши; Казимир Щ считал себя наследником своих родственников - вымершего рода галицко-волынских князей. Об этом свидетельствует между прочим и его греческая грамота константинопольскому патриарху Фило-фею 1370 г. с просьбой о назначении в галицкие митрополиты епископа Антония (РИБ 71, Приложения, А 22, с. 125-128); польский король-католик выступает здесь в роли главы православного государства, наследника православных русских князей (отдельная галицкая митрополия была основана в 1303 г. по просьбе галицкого великого князя Юрия I Львовича, внука короля Даниила, см. Голубинский П/1, 96, П/2, 8). Особое положение Галицкой земли при Казимире Ш отражалось и в сохранении

особого государственного, административного языка этой области - "русского" (т.е. староукраинского, отражакадего галищсую диалектную основу).

В области дипломатики внимания заслуживает тот факт, что первая русская грамота Казимира Ш, несмотря на наличие в тексте некоторого числа полонизмов, сохраняет древнерусский формуляр: А се А король казимир^кракрвъсяж и куАвьокий и господарь рускоЬ землі) далъ Іесмь слузЬ своіему иванови .дворище (Пещак 1974, № 12, после 1349 г., с. 27), т.е. можно констатировать продолжение древнерусской (галицко-волынской) канцелярской традиции в польской королевской канцелярии. Это обстоятельство можно объяснить тем, что в королевскую канцелярию был принят человек (по наблюдениям В.Курашкевича, все три известные подлинные русские грамоты Казимира Ш принадлежат перу одного и того же лица» см. Курашкевич 1934, 5), не просто знающий галипкий говор и умеющий писать, но знающий и традиции галицко-волынского делопроизводства, продолжающий в краковской королевской канцелярии навыки, приобретенные еще в канцелярии последних галицко-волынских князей. В написанной в то же время латинской грамоте мы находим западноевропейскую начальную формулу со множественным величия: Hos Casimirug del gratia rex Polonle dominusque terre Rub-sie (Генсиоровский и др.,1907, 80). Древнерусский, зачин сохраняется и в договорной грамоте волынского князя Дмитрия (Любарта) с Казимиром Ш 1366 г.: Се 1взъ кнАзъ великий димит-рии (Пещак 1974, М 19, с. 38). Однако в договорной грамоте Казимира Ш с литовскими князьями 1352 г., оформленной в королевской канцелярии тем же писцом, - которым были написаны и указанные выше две грамоты, - мы находим уже другой зачин, заимствованный из латинских грамот: ВІдаи то каждый члвкъ

кто на тыи лисп досмотрить (Пещак 1974, № 14, с. 30). Эта формула представляет собой ранний вариант начальной формулы, которая впоследствии становится повсеместной в западнорусских грамотах, ср., напр., в грамоте Битовта 1382 г.: Мы Великий князь Витовтъ чиниш» знаємо симъ нашимъ лнстомъ, кто на него узритъ или услышитъ чтучи (Пещак 1974, № 30, с. 61); формула эта распространилась в латинской дипломатике разных европейских стран под влиянием имперской канцелярии Германии (Станг 1935, 134); в указанную русскую грамоту Казимира Ш она проникла из практики латинской канцелярии короля (ср. в латинских грамотах Казимира Ш: Hotum facimua guibus expedit vniuersis; Hotnm facimue vniuersis presentibug et fn-turis. banc litteram inspecturis и др., Станг 1935, 133-134), по-видимому, посредством польского (разговорного) языка; о польском посредничестве свидетельствует наличие слова лист 'грамота* в начальной формуле при употреблении древнерусского эквивалента грамота внутри текста (а што той грамоті писано, туи жь правьду литовьскымъ кнАземъ держати, Пещак 1974, с. 3D.

После смерти Казимира ПІ при совместном правлении Лкщовика Анжуйского и Венгрией, и Польшей Галицкая Русь была передана опольскому князю Владиславу в качестве венгерского лена (1372-1378 гг.). В единственной русской грамоте этого князя, сохранившейся в подлиннике (Пещак 1974, В 28, 1378 г., с. 59-60) мы находим в основном уже западноевропейский формуляр, но сохраняются и некоторые черты древнерусских грамот, т.е. грамота представляет своего рода контаминацию латинской и византийской канцелярской традиции. Грамота начинается с церковнославянской инвокации (Во им! w(т)ца и сна и стго дха), но повествование ведется от первого лица множественного числа (Мы

кнАзь володиславъ ...] то 1есмы вчинили...) и дата дается от рождения Христова; составитель акта назван щоарем (а пи-салъ кнАжиииіпиоарь костъко болеетрашицкии), а не дьяком, хотя этот Костько подписывался в более ранних (частных) грамотах как писарь пана старостынъ дъакъ из болестрашичь именем дьіачковичь (Пещак 1974, В 16, 1359 г., с. 34) или как подо-вичь болеетрашицкии именемъ деЗдчковичъ ваоилювь снъ ноповь кость прузвищемь сорочичъ (Пещак 1974, № 20, 1366 г., с. 40). "Княжий писарь" Костько, сын православного священника, стал впоследствии, при Ягайле, перемышльским судьей, и в более поздних своих грамотах сочетает элементы византийско-древне-русского и латинско-польского формуляров: Во имД шла и сна и стго дха. Аминь. А се знаменито будь и свідочно всілдь доб-рымъ лкщемъ што на тотъ листьііоуздзІдрАіть.іАісе Ъа Фебрунъ воіеврда познавамъ _то. на.щимъ лист ,/ом/ъ (Пещак 1974, $ 53, Ї39І г., с. 106; о принадлежности всех этих грамот перу одного и того же лица, т.е. Костьки, см. Курашкевич 1934, 6-7); при этом характерно, что после формулы а се 1а повествование ведется от 1-го л. мн. ч.: познавамъ то напшмъ лиот/огд7ъ. Все это свидетельствует о том, что вытеснение древнерусского формуляра в галицком делопроизводстве проходило постепенно, через стадию сосуществования традиционного древнерусского формуляра с новым, усвоенным под влиянием латиноязычной канцелярской практики.

Сосуществование западной и восточной традиций выражается и в титулатуре Владислава Опольского в указанной грамоте 1378 г.: князь назван с одной стороны господарем (калька лат. domi.-пив ) и дідичем (калька польск. dzieaaic, лат. heres; о титулах господарь и дЦичь см. ниже), с другой - самодержцем (калька греч. /с рос-ту о, см. Острогорский 1935, 97). Возможно,

что титул самодержец входил в прошлом также в титулатуру галицко-волынских князей; в XI в. засвидетельствовано употребление этого титула по отношению к Роману Мстиславовичу и Даниилу Романовичу (Острогорский 1935, 162; ср. также Гансёрский 1958, 58-60); о продолжении этой традиции может свидетельствовать и применение этого титула по отношению к Казимиру Ш в грамоте 1361 г., сохранившейся, правда, не в подлиннике, а в списке, внесенном в Перемышльскую городскую книгу СПещак 1974, № 17, с. 35-36). Во всяком случае, употребление титула самодержец едва ли было нововведением князя-вассала Владислава Опольского; более вероятно, что он унаследовал его (как и титул господарь) от своих предшественников -независимых православных галицко-волынских князей посредством русской канцелярии Казимира Ш.

"'" Материал, приведенный из самых ранних галицких грамотах, свидетельствует о том, что замена русско-церковнославянского формуляра польско-латинским проходила здесь постепенно, через стадию сосуществования этих двух разных традиций. О первичности русско-церковнославянского формуляра и на этой территории достаточно убедительно свидетельствуют указанные грамоты галицко-волынских князей, сохранившиеся в Ипатьевской летописи. Поэтому предположение Г.Шевелева о том, что галицко-волынский канцелярский язык мог развиться на основе разговорного языка этой области под чешским влиянием, но без участия церковнославянского языка (Шевелев 1979, 222, примеч. 17), представляется нам неприемлемым,.

После смерти людовика и ликвидации венгерско-польской, персональной унии Галицкая Русь была воссоединена с Польшей; в 1386 г. великий князь литовский Ягайло, женившись на младшей дочери Людовика, Ядвиге, стал королем Польши. К этому времени

Литва уже покорила значительную часть восточнославянской территории (см. Хабургаев 1980, карта 17, с. 155); литовские завоеватели, не имевшие письменности на своем языке, в дипломатических сношениях со своими славянскими соседями пользовались русским языком; однако до унии с Польшей литовская великокняжеская канцелярия, если вообще существовала, находилась в стадии формирования; сохранившиеся договорные грамоты с соседними государствами были составлены в канцеляриях этих последних (договор с Польшей 1352 г. - в русской канцелярии Казимира Ш, перемирие с Дмитрием Донским 1371 г. - в Москве, см. Косман 1969, 98). Персональная уния Литвы с Польшей при Ягайле имела между дрочим и то следствие, что в основу формирующейся литовской великокняжеской канцелярии была положена имеющая к этому времени уже известную традицию русская канцелярия при польском королевском дворе. Этим и объясняется, что формуляр литовских великокняжеских грамот уже во времена Ягаила калькирует латинские грамоты польской королевской канцелярии и не продолжает (а наоборот, постепенно вытесняет и в местном делопроизводстве) традиционный древнерусский формуляр (Соболевский 1980, 71; Станг 1935, 132-141; 1939,101). Существование русской, канцелярии в Польше, развившейся по историческим причинам на южноукраинский (галипкой) диалектной основе, не могло не отразиться и на языке литовских великокняжеских грамот: на первых порах в них преобладают элементы именно южноукраинских говоров, а не, как ожидалось бы, черты одного из белорусских говоров; черты белорусского языка берут верх в великокняжеских грамотах лишь ко второй половине ХУ в.

(Станг 1935, 50-51).

с До унии Литвы с Польшей под влиянием подвластного Литве,

но стоявшего на более высоком культурном уровне восточносла-

венского населения происходил процесс христианизации литовской знати, многие представители литовских княжеских родов приняли христианство (разумеется, в его православном варианте) задолго до официального крещения Литвы (в католичество) в результате крввокой унии в 1386 г. Литовские великие князья Гедимин (I3I6-I34I) и Ольгерд (1345-1377) достигли даже того, что был поставлен особый митрополит для Литовской Руси (Голубинский Ц/2, 8-Ю). Крещение коренного населения Литвы в католичество обозначало и перекрещивание части православной литовской знати и открывало путь католической пропаганде не только в собственной Литве, но и в подвластных ей русских землях./ "И оттоле начата крестити Литву в латын-скую віру, и приела /Ягайлр7 арцибискупа к Вилни в Литовскую землю, и тогда начата костелы ставити по всей Литовъскои земли" - рассказывает западнорусский летописец (ПСРЛ ХХХУ, 64). Часть обрусевшей литовской знати, однако, сохранила православие, и стала впоследствии защитником веры в Литовской Руси. В великокняжеском центре при Ягайле (1386-1392) и Витовте (1392-1430) господствовали католические, польские обычаи; в русской канцелярии этих князей составлялись грамоты, по языку восточнославянские, с преобладанием все еще шноукраинскнх диалектных черт (Станг 1935, 7, 19-21), но по формуляру уже латинские. Можно думать, что ко времени Ягайла ослабла уже и связь русской канцелярии с православным духовенством (прослеживаемая еще в предшествующий период, см. выше)г характерный древнерусский формуляр контаминируется с польско-латинским также в грамотах самих православных духовников, ср., напр., грамоту лункого єпископа 1398 г.: Асе а з ъ влдка иванъ из луцка знасмо чиню всЪмъ аже да(л) ми г(с)дарь мои великий король митрополъю галицкую (Пе-

щак I974t В 73, с. 135-136). Во всяком случае, церковнославянский элемент в великокняжеских грамотах при Ягайле и Витовте сводится к минимум а элементы языка государственного делопроизводства проникают всо шире и пире в язык частных актов, в том числе и в язык православной церковной администрации. С обращением Литвы в католичество православие в Литовской Руси стало религией лишь допустимой, но не государственной; православная церковь была лишена непосредственного влияния на дела государства. Это обстоятельство препятствовало занятию православными высоких государственных должностей, в том числе и значительных должностей в великокняжеской канцелярии. Русским отделением канцелярии Витовта заведовали литовские бояре» "русскими" (т.е. украинцами иж белоруссами) были только писари; латинским отделением заведовали поляки (Косман 1969, !)„ Окончательная замена названия профессии дьяк словом писарь в западнорусском - в соответствии с лат. scribe» польск. pisarz - указывает также на разрыв светского, государственного делопроизводства с православными (византийскими) традициями ./Если в русских грамотах Казимира Ш и Владислава Опольского обнаруживаются еще следы древнерусского (церковнославянского по языку) формуляра, унаследованного от прежней галицко-волынской канцелярии, то |при Ягайле и Витовте завершается цроцесс реориентации западнорусской дипломатики на латинские образцы, которые начинают калькироваться со всей очевидностью при посредстве польского разговорного языка, а не црл помощи церковнославянского. Предполагается при этом и влияние чешского языка и чешской дипломатики (ом. Соболевский 1980» 72; Мацурек 1958, I960, 1960а, 1966; ср. Чабан 1962, 1-Я. 1967). Это мнение опирается на сходстве формуляра чешских и галицких грамот XU - ХУ вв., а также

на сходстве лексического материала формулярных элементов. Так как в Польше деловые документы в это время писались исключительно на латинском языке, Й.Мацурек считает возможным, что галищше (а также модцавские) писцы следовали не польско-латинским, а именно чешским образцам. В связи с этой гипотезой необходимо указать на тот факт, что галицкие грамоты сохранились с более раннего времени, чем чешские (самая древняя четкая частная грамота - 1370 г., королевская -1394 г., см. Мацурвк I960, 176), хотя это, конечно, может быть и случайностью, как это полагает Й.Мацурек, который принимает, что именно галицкие грамоты, опережающие по времени первые сохранившиеся чешские грамоты, доказывают употребление чешского языка в делопроизводстве в самой Чехии уже около середины ХІУ в. Это построение носит явно гипотетический характер и ввиду отсутствия чешских грамот, хотя бы одновременных с первыми галицкими, непосредственное чешское влияние на галщкую канцелярскую практику второй половины ХІУ в. не может быть доказано. Сходство формуляра украинских и чешских грамот объясняется, на наш взгляд, намного проще - их общей зависимостью от тех же латинских образцов. Отсутствие грамот на польском языке в данный период свидетельствует лишь о том, что в польских канцеляриях не писали на польском языке, но едва ли можно себе представить, чтобы не существовал польский, разговорный вариант документов, составляемых на латинском языке. "Типично чешские слова", обнаруженные Й.Мацуреком в галицких и молдавских грамотах, являются словами общими для чешского и польского язшсов (в ряде случаев, конечно, в результате сильного влияния чешского языка на польский), поэтому они не могут свидетельствовать о непосредственном чешском влиянии на язык староукраинских грамот. Слабой

стороной гипотезы Й.Мацурека следует признать и то, что политические связи Галицкой земли о Чехией (и то посредством Силезии) автор может цроиллюстрировать только начиная со времени правления этой областью Владислава Опольского (между тем как тесные политические связи Галицкого княжества с Польшей прослеживаются в источниках уже с самого начала существования этого княжества), Богемизмы русских грамот Казимира Ш - это, на наш взгляд, богемизмы польского языка, которые попали в эти документы в результате совместной работы польских и галицклх писцов в польской королевской канцелярии, т.е. мы считаем гипотезу о прямом влиянии чешского языка на язык самых древних галицклх грамот недоказанной и даже маловероятной (ср. Кохман 1971, 69 - 71, 1974, 145 -147, 1975, 13 - 16; ср. также Гумецкая 1967).

На протяжении ХУ в, происходит постепенное перемощение диалектной основы языка литовской великокняжеской канцелярии. Если при Ягайле из-за преемственности между польской королевской русской канцелярией и литовской великокняжеской в великокняжеских документах преобладают украинские черты, то цри Казимире ІУ (1440-1492) заметно вырастает число грамот, написанных белорусскими писцами (Станг 1935, 50-51) и в следующий период, в годы правления Александра (1492-1506) и Си-гизмуцца І (Ї506-І548) вырабатываются относительно устойчивые нормы делового языка; этот период Станг называет периодом "классической формы литовско-русского языка" (Станг 1935» 52; ср. также Журавский 1978f 186-187).

Общую характеристику этого языка, данную Стангом, можно подытожить следувдим образом:

В области фонетики преобладающее большинство грамот характеризуется смешиванием І> и е во всех позициях, диалектным

- зо -

признаком севернобелорусских говоров, расположенных ближе к столице, г. Вильне: южнобелорусская (и севвроукраинская) трактовка Ь (Ь>е только в безударном положении) характеризует только ок. 20-25$ великокняжеских грамот. Кроме того, фонетическую систему "классического периода" характеризуют еще следующие особенности:

отсутствие аканья (засвидетельствовано лишь несколько случаев гиперкорректного написания о вм. а);

отсутствие яканья;

Є/-0 после ш, я, ч, g, ц и перед твердыми согласными или в конце слова;

фрикативное г (взрывное г - пишется кг - только в заимствованиях) ;

въ-> -;

депалатализация губных в конце слова;

твердые ш, ж, ч, ig, д (после них пишется ы);

депалатализация pj.

Из морфологических особенностей приводим лишь самые существенные:

распространение флексии -у_ в род. п. ед. ч. существительных мужского рода с бывшей основой на -о- (за исключением существительных, обозначающих лиц),

устранение результатов П-fi палатализации у этих же существительных путем распространения флексии -у_ в мест. п. ед. ч. у существительных на -к, -г, -х;

флексия мест. п. мн. ч. этих же существительных обычно -ех (<"-ьхъ). после к, г, х —ах/-ох (этот последний вариант под влиянием южных и югозападных белорусских говоров);

в дат. и мест. п. ед. ч. существительных с основой на а

- ЗІ -

результаты П-fi палатализации сохраняются;

флексия -ое род. п. ед. ч. прилагательных женского рода;

формы указательного местоимения тот: им. п. ед. ч. -тый, тв, п. ед. ч.

тымъ, род. п. мн. ч. - тыхъ, дат. п. мн. ч. - тымъ, твор. п. мн. ч. - .тими* мест. п. мн. ч. - тыхъ;

3 л. ед. и мн. ч. наст. вр. глаголов оканчивается на -ть;

I л. мн. ч. у тематических глаголов оканчивается на -мъ, у атематичееких глаголов - на -мо (напр., есмо);

будущее время глаголов несовершенного вида образуется при помощи буду + инфинитив (Станг 1935, 63-114).

Как видно по приведенным особенностям, западнорусский деловой язык в этот период, хотя и обладал уже довольно четкой белорусской диалектной базой, избегал включения в норму тех белорусских особенностей (аканье, яканье, дзеканье), которые были целиком чувды украинскому языку. То же самое относится и к лексике: количество литуанизмов в памятниках западнорусской письменности ничтожно. Унаследованный общеславянский словарь пополняется главным образом заимствованиями из польского языка, общими для украинского и белорусского языков. Официальным языком Великого княжества Литовского, таким образом, стал в известной степени искусственный язык, имеющий наддиалектный характер, но благодаря именно этому над-диалектному характеру этот язык мог обслужить сперва только деловые, но впоследствии - особенно в ХУІ-ХУІЇ вв. - также литературные и отчасти даже культовые потребности украинского и белорусского населения Польско-Литовского государства, так как на основе этого языка возник новый литературный язык, т. н. "проста мова" (см. Успенский 1983, 68-69).

НормированныЙ западнорусский деловой язык распространился и в украинских областях (за исключением Галицкой Руси, где в 1433 г. русский деловой язык был заменен латинским, см. Соболевский 1980, 80-81, Шевелев 1979, 397).

3.1.I. На части земель, входивших раньше в состав Га-лицко-Волынского княжества или, по крайней мере, зависевших от него, в ХІУ в. образовалось Молдавское княжество. Восточ-нороманское население, переселившееся свда из-за Карпат, встретило здесь еще живые восточнославянские (южноукранн-ские) и, возможно, также южнославянские (болгарские) говоры, но в Молдавии - в отличие от Валахии - преобладал восточнославянский элемент (Бернштейн 1948, 363-366). В основу канцелярского языка Молдавии лег юкноукраинский (галицкий) говор, в который проникали элементы церковнославянского языка (среднеболгарского извода), а также многочисленные местные слова как романского происхождения, так и заимствованные из разных соседних языков (венгерского, немецкого и польского) (Яцимирский 1909, I; Богдан 1908, 371; Станг 1935, 8; о полонизмах в языке молдавских грамот см. Стойкович 1973). В ХІУ-ХУ вв. кадры писцов для молдавских канцелярий поставляло местное славянское (в данном случае - украинское) население (Бернштейн 1948, 101). Галицкий говор, таким образом, в ХІУ в. лег в основу двух канцелярских языков - западнорусского и молдавского 1, но между тем как диалектная основа запад-

1) Несмотря на наличие обстоятельной монографии С.Б.Бернштей-на о языке валашских грамот ХІУ-2У вв. (Бернштейн 1948), в литературе последних лет все еще встречается ничем не обоснованное мнение, будто бы западнорусский язык ХІУ-ХУІ вв. был государственным языком не только Литвы и Молдавии, но также Валахии (Филин 1974, 9, Журавский 1978, 185). Как известно, языком валашских грамот был болгарский.

норусского на протяжении ХУ в. изменилась (переместилась на север), молдавский канцелярский язык сохранил в основном свой южноукраинский характер, что и привело к некоторому обособлению языка молдавских грамот от языка западнорусских грамот (о языке молдавских грамот см. Ярошенко 1931), хотя в области дипломатики в молдавских грамотах наблвдает-ся влияние западнорусских формул, которые иногда переплетаются с церковнославянскими; ср. характерный зачин молдавских грамот второй, половины ХУ в.: Вь им& шца и сна стгоі дха тр(о)ица стаа и едивосвшнаа. и нераздІЬлимаа. се. а з ъ ра(б) вл(д)кы моего icy ха. it» СтейаСн) воевода бжіею м(л)-сті'ю г(с)п(д)ръ земли. мо(л)давскои знаменито ч и н и (м) и (с) с и (м) л и с т о (м? н а ш и (м) въсЬ(м) кто на(н) възри(т) или его ч т у ч и о у о л ы ш и (т) (Русановский 1965, В 63, 1488 г., с. 127). Обращает на себя внимание неорганичность сочетания формул разного происхождения (се азъ ... чини(м)... наши(м) - русско-церковнославянский формуляр предполагал бы повествование от I л. ед. ч.), отмеченная выше и в некоторых галицких грамотах XU в. Такое же сочетание разных формул наблвдается и в закарпатской грамоте 1404 г,: С с азъ паньрадуль вицашань маромуре(ш)скы(м) [\] и жупань ба(н)ко и тодЬрь Г.. J даємо відомо симъ наши(м) листомь в ъ с k к о м у кто по -с м о g р и т ь на сесь листъ (Русановский 1965, Я 65, с. 133-134). Интересны случаи, когда западнорусский формуляр переплетается с болгарским (опосредованным, по-видимому, канцелярией валашских воевод): Мл(о)тї& бжІеА, азъ алеЗандръ воевода, и г(д)нь въоеи Моддовлахїискои зем-ли, чинишь знаменито, кто на сїе

писан і е оузритъ, иди его оуслы -

шить, еже блгопроизволи г(д)в о ми (Русановский 1965, 34, 1422 г., с.75) - здесь к несогласованности азъ с формой глагола чинимъ присоединяется еще и конструкция господство ми с повествованием от 3-го л. ед. ч. Встречаются, однако, и грамотн с западнорусским зачином в чистом виде: Мл(с)тію бжіею мы але^андръ_воевода_гдопддаръ іземли_мо(л)давскои^і_чиш(м)_знаменито ш^сиСм) листомъ .нагнимъ оусЬ(м) кто на(н) оузри(т) или его оуслыши(т) чтучи (Русановский 1965, Ш 35, 1422 г., с.77). Как видим, в дипломатике Молдавии, развивавшейся на стыке разных культур, перекрещивались разные канцелярокие традиции: восточнославянские (восходящие к византийскому частному акту), южнославянские (восходящие к византийской царской грамоте) и западноолавянские (калькирующие соответствующие латинские формулы).

3.2. К концу ХУ - началу ХУІ в. все восточнославянские земли, оставшиеся за пределами Великого княжества Литовского и Польши (и, частично, также Молдавии и Венгрии) были объединены Великим княжеством Московским. Параллельно с ростом политической власти Москвы проходил процесс распространения московского канцелярского языка, вытеснение им местных канцелярских языков, сложившихся на основе тех же самых киевских традиций, но на местном разговорном субстрате, из которых как по количеству сохранившихся памятников, так и по своеобразию языка выделялась деловая письменность Новгорода и его колоний. Новгородская дипломатика характеризовалась и особой начальной формулой (при частичном сохранении - преимущественно для духовных - древнерусской формулы се азъ1: поклонъ отъ (...), которая засвидетельствована и в двух смо-

ленских грамотах 1284 и 1300 гг. (Смол. гр. 66-67; ср. Русаковский 1978, 178), а также в полоцкой грамоте ок. 1300 г, и в грамоте рижан в Витебск ок. 1300 г. (Хрэст. I, 42-43). Можно думать, что этот зачин распространился под влиянием интенсивных контактов северозападных русских земель с прибалтийскими немцами; указанные смоленские и полоцкая грамоты адресованы в Ригу. После присоединения Новгорода к Москве (1478 г.) на новгородских землях местный диалект в делопроизводстве был заменен московским (Соболевский 1980, 54). Таким образом, для изучения истоков канцелярских традиций и административного языка централизованного Русского государства первостепенное значение имеет исследование документов великокняжеской канцелярии.

В области дипломатики московские великокняжеские грамоты, сохранившиеся с ХІУ в., продолжают древнерусскую традицию. В духовной грамоте Ивана Калиты (ок. 1339 г.) мы находим древнерусскую (церковнославянскую) начальную формулу с инво-кацией: Во имА о(т)ц& и с(ы)на и с(вАта)го д(у)ха, се 1азъ, грішний худыи рабъ б(ож)ии Иван(ъ), а также санкцию, сходную с той, которая встречается уже в Мстиславовой ок, ИЗО г.: А кто од грамоту порушить, судить lew б(о)гъ (ДЩ7 № I, с. 7-И). Этот же формуляр с некоторыми факультативными приращениями сохраняется для духовных грамот на протяжении НУ - ХУП вв. Начальная формула се азъ встречается также в некоторых ранних договорных грамотах: Се А(зъ, князь великий Семе)нъ Иванович (воеА) Руо(и) (ДДГ № 2, ок. І350-І35І гг., с. II), а также в перемирной грамоте послов великого князя литовского Ольгерда с .фяитрием Донским 1371 г. (ДДГ J 6, с. 21; эта грамота была составлена в Москве, что косвенно подтверждается в самом тексте: "А си грамота аже

буд(е)тъ кнАзю великому ОлгІ>рду не люба, инь отошлетъ", ср. Косман 1969, 98). Однако уже во второй половине НУ в. возникает новый зачин договорных грамот: /Но <$7л(а)гос(ло)в(е)-нъю отца нашего Алекоиіе, митрополита всеїа Руси, на сем, брате молодший, кн(А)зъ великий Михайло Олекса(ндр)ович, целуй ко мнЬ кр(е?стъ, къ брату старЬишему, кн(А?зю великому Дмитрию Ивановича (ДДГ J 9, 1375 г., с. 25, ср. Каштанов 1970, 35-36). Эта формула договорных грамот, выработанная уже в московской канцелярской практике, исторически заменяет формулу се азъ (сохранившуюся в частных грамотах до конца ХУЛ в.), по-видимому, через стадию, засвидетельствованную в договорной грамоте Дмитрия Донского с серпуховским князем Владимиром Андреевичем ок. 1367 г.: По бл(а)г(ооло)в(е)ныо о(т)па нашего ОлексІЬРа, митрополита всеЕа Рус(и), се Іаз, кнАзь великий Дмитрии Иванович, докончали Іесми з братомъ с молодщим, со кнАземъ Володимеромъ АндрЬіевичемь. Целовали 1Евсмы кр(е)стъ оу о(т)цА своего оу ОдексЬіа, оу митрополита всеїа Руо(и) (ДШ7 & 5, с. 19).

Включение в начальную форму указания на благословление митрополита свидетельствует о том, что московская великокняжеская канцелярия в ХІУ-ХУ вв. развивалась в тесной связи с митрополичьей (ср. Водов 1979, 344). Это и способствовало сохранению в Московской Руси древнерусского (церковнославянского) формуляра, а также появлению и новых церковнославянских элементов в великокняжеских грамотах» заимствованных из практики митрополичьей канцелярии, К таким элементам относится, в частности, элемент титула всея ]?уси, заимствованный московскими князьями из титула митрополитов (Шахматов 1938, 77, Алеф 1959» 6) и получивший впоследствии - во время второго южнославянского влияния - форму всеа

Русий (Тихомиров 1969, 144). Б отличие от Литовской Руси, где к концу ХУ в. церковнославянский элемент в великокняжеских грамотах исчезает, в Московской Руси ничто не препятствовало непрерывному воздействию церковнославянского языка на канцелярский язык, в первую очередь, разумеется, на устойчивые формулы, и это воздействие поддерживало употребление традиционных формул до Петровского времени (ср. Успенский 1983, 54, примеч. 2). Влияние церковнославянского языка на язык московской великокняжеской канцелярии не ограничивалось традиционными формулами; в ХУІ в. полонизмам в западнорусском языке противопоставляются нередко церковнославянизмы в великорусском деловом языке, напр., предок - прародитель, присяга - крестное целованье, писарь -дьяк (ср. Золтан 1983, 340-341). Вместе с тем, язык великокняжеской канцелярии развивается на московском разговорном субстрате; этот разговорный субстрат к ХІУ-ХУ вв. мог включить в себя уже значительное количество прочно усвоенных церковнославянизмов. Наряду с церковнославянизмами московский деловой язык дополняет унаследованный восточнославянский словарь новообразованиями, местными бытовыми словами и выражениями, а также заимствованиями и кальками из тюркских языков (см. Горшкова 1951, Спринчак 1956а, Руса-новский 1978).

Подобные работы
Ростов Олег Робертович
Антропоцентрическое описание номинаций одежды : на материале лексики говоров Ивановской области
Богачева Мария Владимировна
Реконструкция русской апеллятивной лексики на материале ойконимии Пермской области
Губарева Вера Владимировна
Лексика питания в говорах Тамбовской области
Смирнова Ольга Владимировна
Лексика растительного мира в говорах Воронежской области : Номинативный и лингвогеографический аспекты
Назарова Ирина Валентиновна
Лексика женских головных уборов в говорах юга Нижегородской области
Свиридова Галина Федоровна
Социально-стилистическая дифференциация лексики современного народного говора : На материале говора села Александровка Хохольского района Воронежской области
Иванова Елена Анатольевна
Русская лексика как источник пополнения французского словаря и дискурса XV-XX вв. (Системно-функциональный аспект)
Кудрявцева Екатерина Александровна
Элементы церковно-славянской традиции в деловой письменности начала XVIII века : на материале документов Туруханского Троицкого монастыря
Махмутова Альфия Сабировна
Лексика тюркского происхождения в древнерусской письменности XIII-XV вв. (на материале ханских ярлыков и современных им памятников)
Смирнов Вадим Андреевич
Литература и фольклорная традиция, вопросы поэтики : Архетипы "женского начала" в русской литературе ХIХ - начала ХХ вв. Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Бунин

© Научная электронная библиотека «Веда», 2003-2013.
info@lib.ua-ru.net